Муцика
Когда мы вернулись осенью с дачи домой, Муцика посадили в большую проволочную клетку—вольеру, имевшую вид дома, с крышей и красными трубами. Клктка была настолько просторна, что Муцик могь свободно летать в ней с одной жердочки на другую и не скучал. Вскоре в эту же клетку папа напустил около 30-ти штук различных птичек: щеглов, чижиков, снегирей, ополовничковимного разных других. Сначала Муцик встртил их не особенно дружелюбно, но вскорк освоился и жил с ними довольно мирно. Одним только ополовничкам доставалось иногда от него, и даже очень сильно. Дело в том, что эти прелестныя беленьйя длиннохвостый синички очень нахальны и назойливы: чуть увидят у другой птички лакомый кусочек, тотчас же подлетают и самым безцеремонным образом выхватывают его, при 4elib не всегда дклают это достаточно ловко и осторожно. С маленькими птичками им это удается продклывать, обыкновенно, безнаказанно, от больших же иногда и достается. Особенно часто доставалось им от Муцика: он схватывал виновницу, без всяких церемонш, за что попало, и трепал. Сколько раз, бывало, услышу я из своей комнаты жалобный писк ополовничка, прибегу и вижу—держит Муцка котораго нибудь из них за шиворот, за крылышко или за хвост на воздухе, а тот трепещется изо вскх сил, стараясь вырваться. Крикну на него, топну ногой—выпустить, и только перышки полетят. Такой скверный!.. А если увижу, что мой Муц очень уж раз-сердился, открою клетку, выну его, унесу и хорошенько побраню; а иной разе слегка и ударю паль-цеме по клюву, чего он ужасно не любил: тотчас, бывало, приподнимет на голове перышки и сердито закричит. Потом я его успокою, поласкаю, дам какого-нибудь лакомства, и мы опять станем друзьями.
Часто вынимала я Муцика из клетки, для того, чтобы поиграть с ним. Подойду, открою дверцу и поднесу к нему руку; он тотчас же вскочить на нее и с видимым удовольств1ем даст себя вынести из клетки. Однажды, когда я, вынув Муцика из клетки, забавлялась с ним, сидя на полу, пришел мой брат и начал играть подле нас боль-шим гуттаперчевым мячиком, бросая его на пол и подхватывая на воздухе. Боже мой, что сделалось тогда с Муциком! Он взерошил перья, стал сердито кричать и бросаться на прыгающей мячик— просто выходил изе себя! Вероятно, оне принял мячик за какое-нибудь страшное чудовище, при чем выказал такую же храбрость и отвагу, как и в прошлогоднем случае с курами, во время купанья в лужицв. Эта сцена с мячиком была так смешна, что мы с братом хохотали до упаду. После того, мой брат не раз проделывал эту штуку с Муциком, при чем Муц сердито кричал и взерошивался, даже и тогда, когда находился в клетке, а брате подбрасывале и ловиле мячике неподалеку оте клетки.
Се техе поре Муцике не взлюбиле моего брата. Каке только, бывало, подойдете брат близко ке клетке, Муцике сейчасе же принимаете сердитый виде и начинаете кричать хриплыме голосоме. И удивительно, каке менялся у него виде, когда оне бывале добрыме или недобрыме. Когда Муцинька быле добренькиме, его глазки смотрели ласково, весь оне каке-то особенно мило расхохливался, ласкался ко мне и издавале нежные звуки: «тютити-тюти». Когда же оне бывале недобрыме, тогда глаза у него делались злые и оне плотно прижимале ке телу свои перышки, ве роде того, каке злая лошадь прижимаете ке голове свои уши.
Уже се осени, когда мы были на дачк, Муцике начале потихоньку напевать свои песенки. Сначала пеше его состояло изе однихе только негромкихе скрипучихе звукове; но потоме, мало-по-малу, ке этиме звукаме стали прибавляться красивыя флей-товыя нотки, — чкме дальше, теме больше, и уже ке концу октября наше милый Муцинька высвистывале всю ту великолепную флейтовую фразу—«фхулноу», которую поете летоме ве лесу вольная иволга. Кроме того, ке этой фразе Муцике прибавляле еще и дру-rie красивые флейтовые звуки, таке что его пеше было гораздо разнообразнее пешя другихе иволге, которыхе мне приводилось слышать ве лесу. И какая была прелесть слушать Муцинькино пкше ве комнате, ве скучные дни поздней осени и во время зимнихе мятелей. Больше всего певале оне, обык-
новенно, ранним утром и после обеда—около трехе-четырехе часове; летом же—также и вече-роме, при закате солнца.
Муцик прекрасно прожшге зиму в комнате и с наступлешем лета поехале се нами на дачу, ве Московскую губершю. Ве вагоне железной дороги, оте Петербурга до Москвы, оне сидкле ве небольшой клетке, подвешенной у окна, и чувствовале себя настолько хорошо, что даже напквале вполголоса. Когда же мы приехали ве Москву и стали пить чай на вокзале, то Муцике таке громко начале распевать ве своей клетке, что обратиле даже на себя внимаше находившейся в зале публики.
На дачк Муцика пересадили в клетку попросторнее, в которой он, впрочем, не очень много находился, так как я безпрестанно брала его с собою на прогулки, при чем он почти всегда сидел у меня на руке. Во время обеда, который в хорошую погоду происходил, обыкновенно, в сиреневой бескдке, Муцик также находился большею ча-стш с нами. Его место было близ стола, на су-хом сучке сирени, сидя на котором он чистил свои перышки, напевая песенки, и время от времени получал кусочки булки, которые замечательно ловко подхватывал на лету, когда ему их бросали.
Около середины шля Муцик получил сожителя: в клетку к нему была посажена молодая вертишейка. Ее нашли совсем еще безпомощным птен-чиком, после одного сильнаго дождя, на дорожке нашего парка, и я выкормила ее свежими муравьи-
j8
нымц яйцами. Муцик принял иоваго своего сожителя довольно равнодушно: он не обшкал мою «Вертиньку» (которая была почти вдвое меньше его), но и не выказывал к ней также ни малйшаго дру-желюбнаго чувства, в течете всеги времени их сожительства, продолжавшагося около мксяца. Однако, иногда они все-таки ссорились между собою, преимущественно из-за корма, и тогда происходили уморительныя сцены.
Моя Вертинька была—так же как и век вертишейки—страшная гримасница. Она могла вытягивать
свою шейку до невозможности и сворачивать головку на сторону так, что кончик клюва смотркл почти на небо; при этом она принимала самыя при-
чудливыя позы и то поднимала свои перышки на го-ловк, то снова гладко их прижимала. Кромк того, у нея был предлинный, совсм круглый язык, в роде большой штопальной иглы—с очень тонким, острым и колючим кончиком. Вертинька могла высовывать свой язык почти на вершок изо рта и притом делала этос быстротою молши. Положишь ей, бывало, около клетки несколько муравьиных яичек, — она сейчас подбежит и начнет «стрелять» своим языком через промежутки между проволоками клетки. Стркльнет раз—одного яичка нет, стрельнет другой раз—другого нет; и та-ким образом подберет все яички до одного, приклеивая их к липкой поверхности своего языка и препрово±дая их, затм, с быстротою молнш к себе в рот.
Когда моя Вертинька вся, бывало, вытянется, прщкмет свои перышки, свернет на сторону головку и начнет быстро высовывать и прятать свой тонкш и длинный язычок, она тогда очень напоминала собою маленькую змю, чему много способствовала и ея пестрая скробурая окраска, с темно-коричневою полоской вдоль спины. А еще Вертинька умла и иначе пугать птиц, когда он приближались к ней—как она предполагала—с дурными нам-врешями: она вытягивала шею, медленно поднимала ее, как палку, кверху, и затм вдруг быстро опускала книзу, в роде того, как спускается ку-рок у руЖья во время выстрела; при этом, в момент опускашя головы книзу, она издавала особенный звук, в родк чихашя или кашля. Всю эту штуку она проделывала очень медленно и повторяла несколько раз кряду. Так вот какова была Му-цинькина сожительница!
Как я уЖе сказала, ссоры у Муциньки с Вер-тюшей случались большею часлю из-за корма. Положишь им, бывало, свкЖую порщю муравьиных яиц,—Муцик, как старили, тотчас соскочить со своей Жердочки и станет кушать. Вертюшк, разумеется, такЖе не терпится, но Муцика она побаивается, и воте она начнет осторожно подбираться ке той Же кормушке. Заметив ея приблшкеше, Муцик огрызнется по-своему, аВертюшка остановится и начнет его пугать: вытянет шею, закинет головку и давай «кашлять-! Или Же, если Муцик не обращаете на эти штуки никакого внимашя, тогда она особенно как-то, бывало, присядете и начнете «стрелять» своиме колючиме языкоме прямо Му-циньке ве лицо. Такое стреляше Муцику очень не нравилось, и оне, обыкновенно, отступале от кормушки обратно на свою жердочку. Впрочем, таЫя ссоры случались не часто, и в общем можно сказать, что Муцик с Вертюшкой Жили все-таки мирно, и все было бы хорошо, если бы только с моим милым Муцинькой не случилось вдруг не-счаспя: он сломал себк ножку...
Произошло это так: однажды, после обеда в сиреневой беседке — во время котораго присутство-вал и Муцик, сидя на своем сухом сучочке—я налила ему в глубокую тарелку водицы, и он великолепно выкупался, так что вымок до послед-няго перышка. После купанья я посадила его к себе на плечо и отправилась в свою комнату. Я уже подходила к дверям, как вдруг Муцинька соскользнул у меня с плеча, и так как был еще совскм мокрый, да еще и с подрезанными крылышками, то и упал прямо на пол. Я сейчас же его подняла и с ужасом заметила, что он сломал себе одну ножку, немного повыше лапки. Тотчас Же бросилась я с ним к папе... Сделали перевязку, смастерив на скорую руку два лубка из гу-синаго пера, и папа уткшал меня,,говоря, что ноЖка у Муцика моЖет еще сростись. И действительно, через неделю с небольшим она срослась, но только не так, как следует, а несколько на сторону, и самая лапка ссохлась, так что пальцы перестали двигаться, и бедная птичка не могла уже более пользоваться этою ножкой. Еще черезе неделю, высохшая лапка отвалилась ве томе месте, где быле переломе, и мой милый Муцинька стале инвалидоме—се одной ногой... Однако, вскоре оне настолько оправился оте постигшаго его несчаспя, что начале даже напевать свои песенки. Но туте случилась новая беда: се Муцинькой стали делаться kakie-то припадки, во время которыхе оне падале се жердочки на поле своей клетки и судорожно кричале хрип-лыме и Жалостным голосоме. Можете быть, эти припадки сделались у него вследств1е перенесен-ныхе страданш перелома ножки, а можете быть— каке предполагале папа — и оте плохихе сухихе му-равьиныхе яйце, которыми, за невозможностью достать свеЖих, пришлось кормить в последнее время обеихе наших птичек.
Припадки эти делались не каждый день и продолжались недолго — минуты две; они скоро проходили от смачивашя головки холодною водой из-под крана. Мы с папой надеялись, что по возвра-щенш нашем в Петербург—до чего оставалось уЖе немного времени—Муцик наш поправится на хорошем кормк; но вышло иначе...
Ровно через недклю после перваго припадка, моего дорогого Муциньки не стало...
Он умер внезапно, во время припадка, в ру-ках у папы, когда папа смачивал ему головку холодной водой. Меня тогда не было дома...
Когда мы возвратились в Петербург, папа от-дал сдклать из Муцинькиной шкурки чучело, которое и стоит теперь на туалете в моей комнатке. Хоть и не живой, а все-таки он со мной...
Вертюша тоже недолго прожила. Она не перенесла комнатной жизни, во время нашей продолжительной зимы...