МУЦИКЪ
МЕНЯ есть одна большая пр!ятельница — трцнад-цати-л-Ьтняя девочка. У нея жила более года ручная птичка, которую она нашла велесу еще маленькиме птен-чиком и заботливо выкормила изе своихе руке. Девочка нежно любила своего пернатаго питомца,который былей еядругоме иеяживоюигрушкой. Когда птичка умерла,— что, увы, раньше или позже, должно ведь случиться се каждым живыме существоме,— моя маленькая пр1ятельница долго и много по ней скучала. Она часто разсказывала мне различные случаи изе Жизни ея пернатаго любимчика. Эти воспоминашя доставляли всегда много удо-вольств1я как самой разсказчице, таке и мне — ея слушателю. Ве них было и забавное, и трогательное, и интересное. Я запомнил - эти разсказы и те-перь попробую их пересказать, насколько сумею, от лица самой девочки.
Летом 1891 года мы жили на даче, на реке Оре-деже *).
Однажды — это было 26 шпя — папа, мама и я отправились после обеда гулять в лес. Перейдя через красивую открытую лощинку, всю усыпанную красными цветами — смолёвками, и перебравшись через маленькш ручеек, беЖавшш по краю лощины, мы вошли в старый сосновый лес, красиво раскинувшшся по склону горы. Не поднимаясь на гору, мы начали огибать ее по узенькой тропинке, извивавшейся вдоль ручейка, густо зарос-шаго разными кустами и деревьями, перевитыми ди-ким хмелем.
Пройдя немного по тропинке, я вскоре свернула с нея в сторону, Желая сорвать несколько цве-точков с видневшагося невдалеке шиповника. Едва я сделала несколько шагов, как вдруг увидела перед собой — как мне тогда показалось — ма-ленькаго утенка, сидквшаго на сухой ветке дерева.
— Папа, папа! посмотри — утенок сидит на дереве! закричала я.
Папа тотчас Же подошел, — сказал, что это
вовсе не утенок, а молодая иволга, и снял с
ветки птичку, которая без всякаго сопротивлешя
позволила взять себя в руки. Впрочем, я и сама
*) В Лужском уьзд Петербургской губернш.
тотчас же, как крикнула папе, увидала, что это не утенок, а какая-то другая птица, которая, вероятно, потому напомнила мне в первую минуту маленькаго утенка, что она была такая Же зеленовато-Желтенькая, с Желтоватым пушком, с до-
вольно большим, толстым клювом, и неуклюЖе сидела на ветке.
В ту минуту, как папа взял птичку в руку, она громко вскрикнула. Тотчас Же на этот крик прилетели родители птенчика и с тревожными криками начали круЖиться около нас. Одна из этих птиц была замечательно красива—совсеме золотая, се черными крыльями. Это быле «папаша» птенчика.
Другая—«мамаша»—была желтовато-зеленая, с пе-стринкой на светлой груди. Обе птицы были величиною немного побольше скворца.
В то время, как старыя иволги тревожно кружились вокруг нас, мы с папой и мамой держали совть: взять птенчика или отпустить опять на волю. Мне ужасно хотелось, чтобы папа взял его, хотя, с другой стороны, очень жалко было бедных родителей птенчика, которые так безпокоились и тревожно кричали. Папе с мамой тоже было их жалко. Однако, папа после некотораго колебашя все-таки реишл взять птенчика. Он сказал, что ему до сих пор еще ни разу не приходилось наблюдать иволгу в комнате, и что ему хочется поближе познакомиться с этой птицей; купить >ке иволгу у птичников еще Бог знает когда удастся; по крайней мере до сих пор он еще ни разу не встретил эту птицу в продаже. «К тому же», добаЪил папа, «этот птенчик, повидимому, сам-чик, судя по ярко-желтой окраске кончика его хвоста, и находится в самом выгодном для приру-чешя возрасте, так как у него торчит еще над ушами пушок». В виду всего этого и к большой моей радости, птенчика решено было взять на воспи-таше, и мы тотчас же повернули назад, домой.
На пути к дому, наше новое «дитенько» вело себя совсем смирно и не делало никаких попы-ток вырваться из моей шелковой шапочки, в которой всю дорогу несла его мама.
Придя домой, «Муцик»—так назвали мы птенчика—был посажен в корзинку, на дно которой я предварительно положила мягкой травки; затем, корзиночку покрыли черным платком и поставили в самый темный угол комнаты. Это нужно было сделать, по словам папы, для того, чтобы птен-чик скорее забыл лес и своих родителей, и видел бы только одну меня, когда я буду приходить его кормить,— тогда он скоро ко мне привык-нет и сделается ручным. И в самом деле, уже на другое утро Муцик сталбратьу меня из рук кусочки размоченнаго в молоке и затем отжатаго черстваго белаго хлеба, которые я вкладывала ему в ротик, когда он его раскрывал. Проголодавшись, он кричал очень громко «вяк-вяк»; когда же я начинала его кормить, он тряс крылышками и мило, нежным голоском щебетал: «тютити, тютити...»
Первые дни я кормила моего Муцика только булкой с молоком, но потом мы достали свежих муравьиных яиц, которыя затем уже составляли главный корм моей птички. Когда начали созревать ягоды—земляника, смородина, малина—Муцик очень охотно стал кушать и их. В особенности же он любил вишни, из которых я, прежде чем давать ему их, вынимала косточки.
Дней через пять Муцик стал почти совсем уже ручным. Помню — это было еще в первые дни—поставила я, на ночь, его закрытую корзиночку на стуле у своей кроватки, чтобы лучше услышать, как он станет «вякать» рано утром, прося кушать. В 6 часовутра он меня разбудил.Я покормила его и оставила сидеть на спинке моей кроватки, где он вскоре и заснул, запрятав головку под крылышко. Около восьми часовМуцинька снова разбудил меня своим «вяканьем». Когда я проснулась, то увидела, что он сидит на том же мксте моей кроватки. Я покормила его булочкой, и мы оба опять вздремнули на полчасика...
День ото дня мы с Муциком становились все большими и большими друзьями. Однако, вскоре он очень меня огорчил...
Еще с первых дней Муцик позволял носить себя на пальце по всему дому и по саду, не думая вовсе улетать, хотя он мог уже перелетывать порядочный разстояшя—например, из одной комнаты в другую. Поэтому, когда мне, через несколько дней, захотелось иметь Муцинькин портрет и папа охотно взялся его сфотографировать, я смело вынесла птенчика на площадку, перед крыльцом, и посадила его к себе на руку. Фотографировать надо было на дворе, так как в комнате для этого было недостаточно светло. Когда папа окончил фо-тографирован1е, я пошла с Муциком на крыльцо. Вдруг мой Муцка спорхнул с моей руки и, прежде чем я успела опомниться, улетел на соседнюю березу. Я страшно испугалась, звала его, манила, но он не слетал. Уселся он на дереве настолько высоко, что самый высокш человек не мог бы до-стать его рукой! Ну, что, как он начнет перелетать с дерева на дерево, все выше и выше, и совсем, пожалуй, улетит!.. При этой мысли слезы навернулись у меня на глазах, и я горько заплакала. Мама начала меня утешать, говоря, что Му-
лезла снимать Муцика, но не могла достать. Тогда принесли еще какой-то ящик, который подставили под табурет, и тогда мама, наконец, сняла Муцика с дерева. Я была в восторге! Целовала, ласкала и ве то же время бранила моего «сквернаго Муцку» за то, что вздумале улетать—меня пугать...
Черезе неделю повторилась такая же истор1я. Ке нам пр1кхали гости. На балконе, на котором находился также и Муцик, громко заговорили; мой Муц испугался и улетел на дерево. Только теперь, когда у него крылышки отросли уже гораздо больше и окрепли, он поднялся гораздо выше и уселся почти на самой верхушке высокаго дерева. Оттуда, однако, нам скоро удалось его согнать. Он сле-тел, сделал несколько кругов над домом и опять сел на дерево, только уже гораздо ниже, так что до него не трудно было добраться. Я стала манить Муцика, чмокая губами (как это делала всегда, когда его кормила),—он отзывался, вскоре на-чал даже «вякать», глядя на меня и прося корма, но слететь, видимо, боялся и продолжал оставаться на своей ветке. Тогда я попросила одного знакомаго мальчика попробовать влезть на дерево и снять" Муцика. Когда мальчик поднялся на дерево, то Муцик, который хорошо знал этого мальчика, еще издали начал трясти крылышками, «завякал: и по-скакал к нему по ветке навстречу; он охотно поз-волил взять себя, после чего благополучно был доставлен на землю и передан мне.
Хотя в обоих этих случаях и было видно, что Муцинька вовсе не имел серьезнаго намерешя
меня покинуть и улегвть в лс, но все-таки он оба раза сильно меня напугал,—в особенности в другой раз, когда был в отлучке почти целый час; поэтому мы с папой решили, что ему надо подрезать крылышки, что и было тут же исполнено. После того ему еще не раз приходилось подрзать крылья, потому что они снова отрастали. Если бы мой Муцинька был поумнее, напримр, как скворец иля дрозд, тогда, по словам папы, ему не пришлось бы обрезать крыльев, потому что он возвращался бы на зов даже из леса, как это обыкновенно д-Ьлают ручные скворчики и дроздята. Мой же Муцик—нужно сознаться — был довольно глупенькш. Но хогь и глупенький, а все-таки он был мой милый, xopouiiu, дорогой Муцинька, и век его очень любили.
Сидит он, бывало, во время обеда на спинке моего стула и чистить свои перышки; я возьму в роть, между губами, кусочек булочки и обернусь к нему, а он осторожно вынет его у меня изо рта и скушает. Также я пр1учила его брать корм и из моего уха. Иной раз посадишь его на плечо, а он сейчас и начнет заглядывать мне в ухо— н-Ьт ли там для него какой-нибудь ягодки. Если же я в это время что-нибудь жую, то заглянет и в роть, вытягивая свою шейку и мило наклоняя на бок головку. Впрочем, это он стал делать уже зимой, когда значительно подрос.
Когда был еще птенчиком, мой Муцик выки-дывал иногда презабавныя штуки. Однажды, после сильнаго дождя,я вынесла его водвор, передкрыльцом, и посадила около небольшой лужицы. Уви-дав воду, Муцинька сначала немножко попил, по-том начал брызгаться носиком и вдруг бросился в середину лужицы, распластав крылышки, но тотчас же выскочил на противоположную сторону; затем он повернулся, опять бросился в воду на одну секунду, снова выскочил — и так продлал несколько раз кряду. Мы с папой с удоволь-ств1ем смотрели на это забавное купанье и не могли удержаться от смеха, так как, вымокнув, наш Муцка изображал из себя пресмешную фигурку. В это время, к лужице, в которой происходило .'купанье, подошло несколько кур; оне, казалось, заинтересовались этим зрелищем и хотели полюбопытствовать. Вдруг, Муцик, прямо из своей ванны, с криком бросился на одну из кур, которая была поближе, и большая старая курица, казавшаяся великаном рядом с маленьким моим Муциком, обратилась в поспешное бегство, а вслед за пет, с испугом, бросились и осталь-ныя куры. Это храброе нападете Муцика на кур произошло так неожиданно, что мы с папой в первую минуту дазке очень испугались, как бы оне не заклевали нашего дорогого птенчика, но затем, видя славную его победу и постыдное бегство кур, много от души смеялись и хвалили нашего храбраго Муца.
Я часто брала с собою Муцика на прогулки, при чем он сидел у меня большею часыю на пальце, а иногда и на плече. Бывало, придем мы с гувернанткой на лесную полянку и усядемся на траве почитать.Гувернантка читаете-, я слушаю, а Муцинька копошится около нас в траве: то поймает кузнечика, котораго с удовольств1ем и скушает; то разыщет в траве червячка и токе скушает; то просто забавляется, теребя травку или цветочки. Так было славно!
Однажды я положила на пол небольшое зеркало и посадила на него Муциньку. Я хотела посмотреть, что из этого выйдет. Только что я его посадила, как он сейчас же начал водить своим носи-ком по стеклу в разныя стороны. Я не могла понять, что это он такое длает, и позвала папу. Папа пришел и разсмеялся; он сказал, что Муцик, очевидно, принял блестящую поверхность зеркала за воду и, желая напиться, старается захватить клю-вом воображаемую воду. Такой смешной!
Для купанья, которое Муцик очень любил, я наливала, обыкновенно, воду в глубокую тарелку и сажала на ея край Муцика. Сначала он всегда, бывало, побрызгается клювом, сидя на краю тарелки, попьет немножко, и затм уже начнется настоящее купанье. Купался мой .Муцинька совсем осо-бенным образом: он не входил потихоньку в воду и не полоскался в ней подолгу, как это обыкновенно дклают друпя птички, а большею частш дк-лал так, как и в тот раз, когда он купался в лужице: бросится, бывало, в воду прямо грудью, трепыхнет раз-другой крылышками и выскочить на противоположный край тарелки; заткм повернется, опять бросится в воду, трепыхнется раза два-три и снова выскочить; и так это продолжалось много раз кряду, пока он не вымокнет до послдняго перышка. После купанья, как всегда водится у птиц, начинался «общш туалет» — чистка, сушка и укладываше в порядок растрепавшихся пе-рышек.